кто-то мог бы решить, что видеть постоянно мертвецов — это очень романтичное занятие. быть одной ногой за гранью, знать, как выглядит человек после смерти, о, это, несомненно, будоражит тех же шарлатанов, у которых никогда не было никаких медиумных способностей, гретель бы одолжил им свой дар на денек, чтобы они поняли, что в смерти нет ничего красивого.

создания перед ним лишь отголоски тех личностей, что когда-то существовали. потерянные, заброшенные, они так долго страдали, не найдя путь к покою, что ожесточились, исказились. их страшные рты слишком сильно опущены вниз, словно кто-то взял и растянул их — как в мультике — поближе к полу. черные глаза и белые маленькие кружки в них. жуткие зрачки по-прежнему прикованы к женщине перед ним. в голове несутся мысли из одного угла в другой, но главный вопрос тут, пожалуй, один: что она с ними сделала? призраки в таком огромном количестве никогда не цепляются за человеком без веской причины.

ее голос вырывает гретеля из раздумий. он вскидывает голову, издает во истину неловкое «оу» и приподнимает руку, любезно отмахиваясь от предложенной воды. она не начинает говорить, кто он такой, ничего в ней не дает понять, что она знает его или его злополучную семейку, а это очень хорошо, потому что меньше всего гретелю хотелось в первый же день натолкнуться на тех, кто злорадствовал бы падению дома диттарсторф или задавал бы ему неудобные вопросы в стиле «где ты был столько времени, паршивец?»

[indent] — о!.. нет. нет, спасибо, я в порядке... просто... — гретель научился разговаривать с людьми спокойно, научился не придавать особого значения тому, что он видит, научился делать вид, что все хорошо.

отец учил его не вздрагивать при появлении призраков, пускай сам никогда с ними не взаимодействовал. отец говорил, что его сын не имеет права бояться, если за ужином внезапно окажется мужчина с перерезанным горлом или женщина, что постоянно качает младенца на руках. отец говорил, что это всего лишь гости, соседи, сколько бы безобразно страшны они ни были.

[indent] — ...просто я давно не был дома. очень сложно привыкнуть, прошу прощения. мне посоветовали прийти сюда первым делом. любимое местечко туристов, м?

только вот большинство встреченных им призраков были страшны как раз в том облике, в каком они и умерли. их образ застыл, как и дом гретеля, по вывернутой шее, по отсутствующим конечностям, по еще целым сотни знакам можно было понять, как из жизни ушел тот или иной человек, однако эти... они отличаются. они утратили не только жизнь, но и человеческий облик, они странные. неправильные. это явно значит ничего хорошего.

приосанившись, гретель делает еще несколько шагов поближе, убрав руки в пальто. эта хоуп либо в опасности, либо и есть опасность. стоит ему посмотреть ей прямо в глаза, как он чувствует, ощущает все внимание потустороннего холода с той стороны, множество глаз наконец заметили его, они за ее плечами, за ее волосами, они смотрят, горбятся, чуть пошатываются из стороны в сторону, как маятник от порывов ветра.

[indent] — меня зовут гретель, — вежливая улыбка, одно из бледных лиц подается чуть вперед, но гретель не шелохнется, — и я с радостью куплю у вас что-нибудь, что вы мне посоветуете, но сначала... можете мне рассказать, пожалуйста, как обстановка в вальденбурге? какие-то новые правила, которые мне нужно знать, чтобы не побили на улице?.. — это шутка, и он сам себе чуть смешливо хмыкает, мол, я это не серьезно, так, к слову. — или что интересное случилось? хочу наверстать упущенное.

он более чем осознает, что такие люди не шибко кому нравятся. задающие много вопросов, просящие что-то рассказать, с чем-то помочь, боже, наверное, она слышит от туристов такое чаще, чем «как дела?», но это только начало. он не достал еще все имеющиеся козыри в рукаве, подвернувшаяся ситуация даже придает гретелю странный прилив сил. он очень давно не говорил ни с кем по-настоящему, и прямо сейчас он вспоминает о том, что до психушки его поведение с людьми было более чем несносным, взбалмошным и в чем-то до непростительного наглым.

приятно по крупицам возвращать себя назад.

Можно ли скучать по тому, кого до сего момента не знал?

Раньше Ник был уверен, что это глупости. Так не бывает. Романтичный, ванильный бред, достойный страниц какого-нибудь пресловутого фанфика, написанного тринадцатилеткой. А он? Он не герой грёз. Он сирена. Он некогда был кем-то совершенно иным, знал силу, магию, боль и предательство. Он неосознанно выстраивал вокруг себя стены, чтобы не повторить однажды допущенную ошибку.
Вот только сегодня всё изменилось.

Ник будто и не жил вовсе. Существовал. Выполнял то, что от него требуется, – не больше, не меньше. Годами он избегал Микки. Не разговаривал, не смотрел в глаза. Как будто знал – если поддастся, если хоть на шаг приблизится, то назад пути не будет. Он не доверял своей интуиции, не доверял собственной памяти — но тело помнило. Душа помнила.

А теперь? Хочет ли он отступить?

Когда горячие поцелуи ложатся на шею Микки, когда на бледной коже проступают алые отметины – метки его жажды, его вожделения, его желания забрать себе – целиком. Ник стал одержим. Его тянет к Мартину с дикой, почти животной силой, как к центру гравитации, от которого не оторваться. Он… скучал. Скучал по этому ехидному взгляду, из которого сочится озорство и вызов. По губам, дерзким и чувственным, что раньше, возможно, уже были под его. По Микки. По нему — даже если раньше они никогда не касались друг друга.

Микки зацепил его сразу. Без спроса. Без разрешения. Влез под кожу, в грудную клетку, в душу. Всё остальное стало неважным. Нику кажется, что его просто не было до этого момента. Как будто именно теперь он оживает.

В глазах Микки читается страх. Такой знакомый, обжигающе узнаваемый страх привязанности. Как будто стоит сделать шаг, и он сорвётся в пропасть, где снова будет больно. А Ник? Ник прячет собственное смятение. Прячет и прячется от глубины нахлынувшего чувства. Он обязательно подумает об этом потом. Позже. Когда дыхание выровняется. Когда внутри не будет пульсировать это бешеное, невозможное «ты мой».

Но сейчас…

Сейчас – эти губы. Эти глаза. Это тело, выгнутое под его прикосновениями. Он чувствует, как трепещет от удовольствия. И сам дрожит от желания, которое только крепнет.

— Хочу, — вырывается из его груди  схрипом.

И в этот момент Ник понимает: это уже не просто страсть. Это зависимость. Микки словно огонь, которым он сам хочет сгореть. Он хочет ласкать его. Целовать до боли в губах. Жадно, без остатка. Он хочет, чтобы Микки тонул в нём, захлёбывался этой связью, этой жаркой одержимостью. Он хочет быть единственным, кого Микки касается. Единственным, кого он допускает до себя.

Он проводит рукой по груди Мартина, цепляет подбородок. Делает это резко, требовательно – и тянет ближе. Смотрит в глаза. И узнаёт. Потому что когда-то уже видел этот взгляд. Тогда, в том не_существующем прошлом. Только там всё пошло не так. Там Ник отвернулся. Закрыл сердце. Отдал себя не тому.

Кощей до сих пор стоит за его спиной, тенью. Стынет в воздухе, как зимний холод. Он некогда украл сердце царевны, и Ник не сразу понял, что оно не принадлежало ему. Что оно всегда тянулось к другому. К тёплому. Живому.

К этому мальчишке с дерзким языком и пронзительными глазами.

Если всё это правда… как он тогда мог ошибиться? Как мог выбрать смерть, а не жизнь? Эти губы – жадные, ласкающие – отдать иным?

Микки, будто чувствуя это, будто желая выжечь остатки прошлого, стремится заклеймить Ника собой. Его поцелуи – яростные, собственнические. Он опускается ниже, оставляя следы. Метки. И когда губы касаются живота, когда плоть реагирует безотказно, когда Микки обхватывает его так, что дыхание сбивается, Ник понимает, что он пропал. Окончательно.

Рэй запускает руку в волосы Микки, жадно, не терпя ни миллиметра расстояния между ними. Он чувствует его, хочет его, сгорает.

— Хочу, чтобы ты показал, как сильно желаешь меня.

Губы Мартина скользят по животу, зубы впиваются в чувствительную кожу бедра — Ник вздрагивает, сжимая пальцы в его волосах.

А потом —
Горячее дыхание.
Влажные губы.
Глубокий, медленный прием.

Ник закидывает голову, стон рвется из его горла, низкий, неприлично откровенный. Микки не щадит его. Язык скользит по напряженной плоти, ласкает, дразнит, забирает последние капли разума.

Ник теряет дыхание.

Его пальцы впиваются в волосы Микки, тянут, требуют:
– Достаточно, — он отрывает его от себя, притягивает к своему рту, вгрызается в его губы, слизывая свой же вкус с них. Поцелуй слишком откровенный. Ник буквально пьет его дыхание, кусает губы желая свести с ума.

— Ты меня не забудешь больше, – голос звучит как обугленный шёпот, в нём – жажда и обещание, переплетённые в один нервущийся узел.
Ник отрывается от его губ, но не отпускает. Пальцы впиваются в бедра Микки, прижимая его к себе. Взгляд Ника тяжёлый, горящий, будто он хочет прожечь этим взглядом дыру в реальности, чтобы ничего, кроме них, больше не существовало.

— И я докажу это тебе.

Ладонь скользит вниз, медленно обхватывая возбужденную плоть Мартина. Горячий, твёрдый, отчаянно пульсирующий член в его руке. Парень проводит большим пальцем по распухшей головке, собирая капли смазки, размазывая их. Делает это медленно, с наслаждением.

— Смотри на меня, – звучит не как просьба, а как приказ. Его голос его низкий, хриплый, в нем читается откровенное желание.  Ник водит пальцами по плоти Мартина срывая с его губ стоны удовольствия, сразу же сцеловывает их не позволяя парню отстраниться.

Они вместе. И эта встреча. Они оба не забудут ее.

И это не просто обещание. Это клятва. Молчаливый зов души к душе.

"Не отпущу. Ни в этой жизни. Ни в следующей."

В какой-то момент пёс начинает тянуть поводок. Столь же уверенно, что прежде, но теперь будто бы куда более целеустремлённо. Джо чувствует некоторое облегчение. Он впервые в этом районе города и будет гораздо проще, если Тефтель приведёт его нужному месту, избавив от необходимости спрашивать у людей. Как будто бы он знал о чём именно следует спросить... Не о придурке, способном назвать собаку Тефтелем, же интересоваться. И кто бы мог подумать, что таких в мире окажется целых два? И один из них умудрится потерять пса в противоположном конце Чикаго. Хотя, когда Джо нашёл зверя, тот был больше похож на бездомного. Только ошейник с брелоком, где на обратной стороне чем-то острым нацарапали имя. А на лицевой был какой-то символ. То ли байкеров, то ли банды, как сказал кто-то в университете. И послал прямиком в промзону. В клуб или бар. Точно никто ответить не мог. Так себе местечко. Подходит грязному, нечёсаному псу, не подходит породистому.

И довольно умному. Тефтель действительно приводит своего временного опекуна к дверям какого-то паба, на вывеске которого красуется тот же символ. Видимо, герб местной шайки. Череп с ножами, серьёзно? Как банально. Полнейшая безвкусица. А на парковке у здания полно байков, что по виду лет десять как не должны даже заводиться. Возможно, местами уже сгнили. И работают на грязи вместо топлива. Джо не уверен, что хочет входить в этот бар. И прикасаться к дверным ручкам. Сложно определить как давно их дезинфицировали здесь. Вполне вероятно — до установки. Отвратительно.

Но Тефтель возбуждённо гавкает, снова тянет поводок и затаскивает Джо в двери на буксире. Трудно представить насколько неуместно они смотрятся посреди стоптанного пола, липких столов и толпы средней потрёпанности мужиков на грани среднего класса. Хотя может они бы и не скатывались в бедность, если б не бухали здесь посреди буднего дня. Вечер только начинался. А потом они сядут за руль. Этому городу ведь так не хватает цифр в статистике аварий на дорогах. А этому пабу отмытого громкого хаски и лощёного студента на другом конце поводка. Джо морщится на окружение и привлечённое излишнее внимание, поправляет очки почти нервно и, оглядев помещение, успевает только начать вопрос, раз уж на них всё равно уже косятся: «Прошу прощения, вы не знаете чья эта собака? Я его в парке нашёл», как Тефтель тянет. Снова. Вглубь бара, мимо стойки и людей, куда-то ближе к бильярдному столу. К одному из мужиков, хотя скорее даже ещё парню, едва ли выглядящему сильно старше Джо. Может и младше, если его тоже хорошенько отмыть. Прям как Тефтеля — шампунем для животных на грязно-блондинистые растрёпанные волосы причёски прошлого десятилетия. Обработать от блох. Одежду постирать и... выкинуть. Лучше сразу выкинуть. А куртку как лежанку у порога бросить. Ладно, слишком жёстко будет, да и кожа слишком хорошо впитывает запахи... Лежанку можно и нормальную купить. Тефтель того заслуживает. Особенно, когда едва не роняет парня, кинувшись ему на грудь с восторженным лаем и поскуливанием. Фу, мог бы и не облизывать того, только же зубы почистили у ветеринара! Недостаточно хорошо собаку обучили... Всё ещё тянет в пасть что попало. Надо бы заняться дрессировкой. Твёрдость намерения возвращать пса уменьшается с каждым мгновением. И появляется подозрение, что не мыли его не потому, что потерялся, а в принципе... Спасибо, что кормили. Наверное. Животное подобного отношения определённо не заслуживает.

— Это ты его потерял или... знаешь его хозяев..? — почти с надеждой спрашивает студент у жертвы собачьего счастья и вновь недовольно поправляет очки. Он более чем уверен в себе и внешне, но откровенно неуместен в подобном заведении. Это явно осознают все. Джо предпочёл бы уйти побыстрее. Оставив пса хозяину. И помыть руки. А лучше всё. Ему начинает казаться, что с каждой секундой амбре пота, машинного маска, дешёвой кожи и палёного виски въедается всё глубже под кожу. Омерзительно.

Джо морщится. Неловко поводит плечом с висящим на нём рюкзаком за спиной. Теребит поводок в руке и почти растерянно моргает за линзами в роговой оправе. Невольно слегка поворачивает голову, почти косясь назад в желании обернуться и посмотреть продолжают ли все пялиться на них. Спину прожигают недружелюбные взгляды или это лишь кажется. Он хочет исчезнуть.

Лоран натягивает ботинки на высокой платформе и придирчиво выбирает глиттер. Розовый, золотой, перламутровый — не нравятся, отставляет их в сторону; выбирает алый, кровавый, под цвет помады — сегодня он хочет быть на эпатаже в полный рост, отдать дань уважения реальному Боуи и выдуманному Слэйду. У него, как у главной звезды, своя гримерка, группа — в отдельной.

Периодически он посматривает на статус заказа в телефоне.

— Зачем вам мой райдер в таком случае?! — рычал он несколько минут назад на менеджерку, которая мямлила, что им отправить некого. За энергетиками с сигаретами. Нет, сама она тоже не могла. Нет, конечно, он не должен был. — Не опять, а снова, блядь! Мой продюсер об этом узнает!

Лорану Эмброузу за такое поведение было бы стыдно; недостойное для джентльмена, не к лицу магу. Руэль мог себе позволить еще и не такое. Лоран иногда думает, что перегибает палку, в такие моменты — что, наоборот, не дожимает.

Точка на карте медленно двигается к клубу. Лоран распевается на да-де-ди-до-ду, бра-брэ-бри-бро-бру, следит, чтобы до прибытия курьера Адама осталось несколько минут, и выскакивает из гримерки к служебному выходу. Как раз успеет свою последнюю сигарету докурить. Ему давно пора бросать; он не собирается этого делать. Когда он начинал, чтобы отвлекаться от животного ужаса, который первое время в тоннелях клана был его неотъемлемым спутником, он и не думал, что будет петь на сцене. Раз он в качестве научного эксперимента попробовал устроить себе чистку легких, после которой пару дней ходил в стену с температурой под сорок, пока разогнанный магией организм восстанавливал сам себя. Бросить проще и милосерднее к себе, но нет смысла: он снова схватится за сигареты, как только «Теневые волшебники» его дернут.

Огонёк зажигалки лениво лижет табак, занимается нехотя. На улице неожиданно ветрено для летнего вечера пятницы. Лоран выскочил, как есть, в тончайшей кружевной рубашке, порывами пробирает до самых костей. Он ежится, затягивается и выдыхает дым через нос, осматривается на случай, если это трекер запаздывает, а на самом деле курьер Адам уже на подходе. Хорошо бы тому не затеряться по пути. До начала полчаса, может, минут сорок, если очередь не успеют комфортно запустить. Хвост ее он видит из-за угла, скрытый от их глаз хитро выстроенными ограждениями; людей прилично.

Лоран успевает докурить, попросить охрану проводить курьера Адам прямо до него, как тот подойдет, и вернуться в гримерку, чтобы не проморозить себе все внутренности. Когда тот наконец до него добирается, Лоран без всякой магии видит, как тому паршиво: дрожащий, бледный, с бисеринками пота на лбу, еле на ногах стоит. Целительская чуйка отдает фантомное эхо хронической боли по руке и острой — по всему телу.

Лоран сжимает губы в тонкую нитку и тянется за ручкой. Это не его дело, его совершенно не касается, никто не просит его помогать, курьер Адам вообще стоически изображает, что все пучком и хвост пистолетом, а ему на сцену через двадцать минут, в лучшем случае тридцать, он вообще сейчас — Руэль, а не…

Вспышка чужой боли во всем теле такая, что Лоран сгибается пополам и сам. Курьер Адам сворачивается на полу у его ног, аура активного проклятия на нем сияет тьмой во всем своем мрачном великолепии.

— Твою же м-мать, — выдыхает Лоран. — Так. Я прошу прощения.

Он подхватывает курьера Адама и затаскивает внутрь, укладывает его на кожаный диван, спихнув ворох вещей и пустой чехол от своей скрипки. Захлопывает дверь в гримерку и закрывает ее на замок.

— Адам. Я целитель, — сообщает он под аккомпанемент собственных жестов, складывая заклинания. Двадцать второй лунный день, модификация с учетом проклятия неизвестного происхождения… — Я снимаю тебе боль, сейчас должно стать легче.

Без инструментов прицельно бить сложно, приходится — по площадям. Пока Лоран тянет напевное «м-м» и ставит обширную блокаду, он, к своему удивлению, практически выдыхается: сил на простое, казалось бы, действие уходит в разы больше, чем должно бы. Но — работает. Аура утихомиривается вместе с эхом чужой агонии, и Лоран наконец может сам встряхнуться и расправить плечи.

Как же он не любит проклятых, кто бы знал.

— Можешь пока остаться здесь, прийти в себя, — говорит Лоран, выуживая из пакета один из своих энергетиков. — Мне скоро уже выходить.

- Не знаю, с чего начать.
- Начни с этой фразы, знаешь, как скетчи Фрая и Лори начинаются с середины, - отвечает Адриану помойка. Ветер доносит до воспалённых ноздрей её зловонное дыхание, состоящее из перемешанных, тысячами тон утрамбованных отходов, и Блэк ловит первый приступ тошноты. Он отходит назад и смотрит на большой вонючий короб без узнавания, с отвращением. И одновременно подавляет желание быть в нём похороненным под грудой мусора. Чтобы его увезли на свалку. Он воображает, как стиральная машинка, сброшенная сверху наркоманами, падает ему на грудь как тяжёлое одеяло для улучшения качества сна. Адриан как раз не спал неделю как человек, и нуждается в этом.

Но вместо этого он продолжает пятиться к противоположной стене уличного тупика, всхлипывает и прикладывает ко рту голубую бутылку британского, мать его, джина. Слезы, которые, как Блэк воображал, его настигнут в помойке, проступают сейчас. А потому они не очищающие. Он не смог заставить себя упасть в зловоние. Проклятый организм подвёл и здесь. Не только мозг, но и рецепторы... как их там... носовые.
Он злится за то, что не может выдавить больше прямо сейчас, и разрыдаться как сволочь, чтобы походить на вестника великого потопа. Почему-то чувство собственного достоинства мешает испачкать штаны, осев на залитый йогуртом асфальт.

- Пошло на хуй!!

Бочина зелёного мусорного контейнера получает свой удар пустой бутылкой из-под пива. Потом - ботинком, когда Адриан отталкивается от стены и разгоняется. Больно. Палец ноги получает повреждение.

- Надеюсь, опухнет.

Пугает мысль, что тот сломан.
Но горло исторгает в ответ на это истерический смешок.

- Когда отметка "жалкое существо" достигла нового рекорда?
- Она была всю твою долгую, долгую жизнь. Это должно было случиться раньше. ПОЧЕМУ ЭТО НЕ СЛУЧИЛОСЬ ПОСЛЕ АРКАНИУМА?!

Внутрь проливается новая порция английской прозрачной субстанции. Это алмаз хоупа, и прежде чем сделать розочку и приступить к резке горла, нужно впитать весь заряд несчастья, приготовленный лично для него.
Было бы здорово взбесить ведьму, чтобы зарядиться на неудачу по-настоящему. Например, кровавый понос с летальным исходом, или что там модно у ведьм? Но на эту мысль не стоит. Какая-то она жалкая и попсовая. Он должен всё сделать своими руками. Чтобы доказать... доказать, что ЕЩЁ МОЖЕТ В ИСКУССТВО!

Два дедлайна пройдены, а в голове - до сих пор ни одной идеи. Точнее, Адриан не собирается их выполнять, ибо это не смерть, а предание себя забвению, и только потом - беспокойная смерть в безымянной могиле. Никто не вспомнит, кем он был при жизни, даже сам бренный дух его, застрявший на земле. У-у-у! Он будет местным Кентервилльским привидением.
Пути назад нет, контракт подписан, и на этот раз он НЕ БУДЕТ ИЗВИНЯТЬСЯ. Даже если жена сотворит ему божественный отсос вместо похабной сцены. Даже если Мария... если Мария... ПРЕКРАТИТ БЫТЬ ТАКОЙ ВСЕПОНИМАЮЩЕЙ И ПРИМИРЯЮЩЕЙ СВЯТОШЕЙ!
Если будет можно переиграть этот день, Адриан снова купит джин.

* * *
Моргание.
Его палец оказывается на звонке. А всё пережитое до - просто сон. И тягучее "сейчас" - продолжение сна. Или агонии. Может быть его пробило ржавым углом стиральной машины.
Почему кнопка звонка зажата пальцем? Какое чужеродное и необычное ощущение. Незнакомый плотный пластик, но нажимать приятно. Так почему он это делает?
Память подбрасывает кусочек паззла с изображением связки ключей. Они потерялись. Это стало поводом для покупки еще одной бутылки в круглосуточном, потому что из супермаркета его выволок секьюрити. Да. Что-то он там прикупил. Ром? И шоколадное яйцо с коллекцией морских свинок в очках на обёртках. Диско-очки, очки-сердечки, пляжные, с нарисованными глазами... Свинки покрашены в разные цвета.

- Кто вообще купится на эту хуйню? - рассуждал он, крутя незамысловатое яйцо в руках и насупившись.
Затем присмотрелся и оказалось, что эти крохотные очки снимаются.
- А в этом что-то есть...
Уголок губ тронула улыбка.
- Они все такие забавные. Даже не знаю, кого хочу больше. Надеюсь, что... Ай, пусть рассудит случай.
Блэк пошел с яйцом на кассу. Где-то там он обронил ключи, но, заметив пропажу, потерял дорогу к магазинчику.

И вот вновь он на пороге собственного дома, куда его привезло такси, которое Адриан вызвал от отчаяния, когда уже начал плакать посреди улицы. Нет, это ему вызвали. Какая-то женщина... Назвала его зайкой. "Зайка..."
- Зайке нужно умереть
- Не говори так. У тебя есть семья, зайка? Где ты живёшь?
Опасливо-осторожное поглаживание по руке.

И вот он здесь. Момент самоубийства упущен.
Он голоден, жалок и разбит.
Дверной звонок бьёт и бьёт в колокола. Блэк забывает о пальце. И думает о быстром вскрытии вен в ванной или повешении. Может быть, таблетки?
Никого нет дома!? Ему нужно под одеяло. Придумать подробный план... план "Самоместь vol.2"
Мутный взгляд улавливает что-то синее. Оно оттягивает кармашек измятой, испачканной алкоголем рубашки. Это зубная щетка. Ему подарили зубную щетку с разумной акулой. Та женщина, посадившая его в такси. Женщина-надзиратель.
"Дин-дон" становится фоновой музыкой внутри его головы. Дин-диги-диги-дон - Блэк отстукивает ритм ладонью по бедру.

Смерть – это, конечно, выход.
Воображение легко рисует этот утопический вариант, порожденный в большей степени отчаянием, чем настоящим желанием смерти. Нет, на самом деле он не хотел умирать, даже забиваясь в знакомый уютный холодный подвал, и это было главным фактом, пожалуй, противоречащим примерно всему, что Анри говорил и делал за последние семь дней в состоянии аффекта, вызванного какофонией совершенно идиотских мыслей посторонних людей.

Подвал всегда возвращается, как хрупкая идея защиты от голосов — ледяная влага, вползающая по лодыжкам, как живая змея, коробки с никому не нужными, как и он сам, вещами, и приятная темнота. Иногда ему кажется, что под ногтями до сих пор держится эта пыль, и стоит вдохнуть поглубже, как воздух становится чужим и приглушённым. Но было и другое. Когда-то раньше, когда всё было хорошо (казалось ему хорошим, потому что Анри ещё не познакомился со своим талантом) осенью Мария пекла тыквенное печенье — сладковатый запах пропитывал весь дом и вызывал у ребенка, которым был Блэк, нескончаемые улыбки. А позже он убегал и от случайных попыток сестры заботиться о нём, пока та сама не ушла учиться в Арканиум, и дела у неё пошли в разы лучше, чем раньше. Просто потому, что она не вернулась под родную крышу.
И он не вернётся.

А то, что думает о нём этот конкретный однокурсник, никак не складывается в знакомый паттерн тупого отторжения или, хуже того, жалости, и поэтому Блэк хотя бы может дышать в его присутствии.
Он внимательно следит за каждым движением нового знакомого. Если поднапрячься, он сможет уловить отдельные прочитанные им слова, но Анри и так слишком устал от чужого присутствия в себе, и изо всех сил концентрируется на внешних действиях и словах Лукаса. Пренебрежение в голосе заставляет Блэка поморщиться. Сердце снова бьётся не там, где нужно — в горле, где-то между зубами. Он ловит себя на том, что напрягает пальцы, будто пытается удержать что-то внутри или, может быть, наоборот, раздавить.
— В моей семье и так у всех жизнь испорчена, — заявляет он с уверенностью. — Непрекращающийся хоррор.

Пьяные ссоры. Хлопки дверей вдалеке — звуки, так похожие на тот, что теперь издаёт обложка книги в руках Лукаса. Затем отец в тюрьме, без собственных магических сил выглядящий неожиданно дряхлым. Быстрые пальцы Марии, сшивающей его расцарапанные до крови виски; он всё ещё иногда ощущает зуд от её невидимых стежков. И волны, волны, волны то ненависти, то равнодушия, о которых Анри не может забыть. У каждого свои проблемы, и это не выглядело как семья, даже не как общежитие.
Вот почему подвал казался уютным. В нём Анри был всё равно что мёртв, и это было приятным чувством. Но хотел ли он быть ещё более мёртвым — по-настоящему? Пальцы машинально ищут пульс на собственном запястье. Он с удивлением думает, ощущая течение крови под кожей, что не хочет лишать себя жизни. Но до сих пор не уверен, что думает это сам, а не потому что рядом Лукас насмешливо предлагает сделать именно это.

Кажется, его отношение можно назвать любопытством.
— А как душить, там тоже написано? — Анри постепенно всё больше заражается этим настроением. — Ууууу! Что-то вроде устрашающего призрачного голоса в чужой голове?
Смех выходит сипло, с надрывом, будто из груди выдёргивают что-то застрявшее, а следом звучит совсем не похожий на обычные забитые нотки голос:
— У меня пока выходит только наоборот. Чем больше я об этом думаю или читаю, тем чётче я слышу это.

Ритм стучит в висках, ровно и навязчиво, словно пульс под перекошенной татуировкой. В крови гуляет адреналин, а на языке - привкус чего-то острого, тревожного, того, что не заглушить даже алкоголем. Предвкушение. Джесси проводит пальцами по краю тарелки, заставляя её тихо звенеть в тишине пустого зала. Его взгляд скользит по барабанной установке. Сейчас это всего лишь инструмент из металла и пластика, но через час она задышит, заорёт, взорвётся ритмом, который разорвёт тишину в клочья. Море беснующихся фанатов Руэля будет биться в такт каждому его удару.

Джесси живет ради этих гребанных выступлений.

Не ради аплодисментов, не ради признания. Ради лишь одного мгновения, когда мир сужается до размеров барабанной установки. До гула тарелок и глухого удара по малому барабану. В этот момент время перестает существовать. Призрак прошлого наконец-то размыкает руки на его шее, ком боли, гнева и потерь, застрявший в горле отпускает. Будущее с его туманными перспективами и обязательствами перестает пугать. Дышать становится легче.

Джесси замирает в ощущении «здесь и сейчас».

Ритм, вбивающийся в плоть, рев колонок. Вибрация, проходящая от кончиков пальцев до самого затылка, выжигая всё лишнее. В эти минуты он превращается в чистый ритм. Пульс. И нет ничего больше.

Музыка всегда была его спасением. Единственным языком, на котором он мог говорить без слов. Единственным способом заткнуть голоса в голове, тот вечный внутренний диалог, что твердил о потерях, ошибках, о Стиве… Барабаны заглушали всё. Они не оставляли места для мыслей, для боли, для воспоминаний. Только физическое ощущение - удар, отдача, гул.

После Арканиума, с его бесконечными гримуарами, магическими законами и давлением семьи, выбор казался очевидным. А хули нет? Зачем прозябать в душных лабораториях, склонившись над горшками с магическими травами, если можно стать тем, кто задает ритм? Тем, в ком бьется живое, громкое, безразличное ко всему сердце. Да и травы Роуз выращивает теперь не только в научных целях...

Его семья и друзья этого бы не одобрили. Стив наверняка стал бы ненавидеть это дерьмо. Но... Но какая, блять, разница теперь?

Сцена залита призрачным светом софитов, в воздухе висит пыль и легкое напряжение. Музыканты топчутся у аппаратуры, перешептываются. Собрались все, кроме одного. Того, без кого весь этот цирк не имеет смысла. Главного вокалиста, блять, нет.

Из-за кулис доносится голос менеджера:

— Лоран в гребаном туалете застрял. Хуй там свой наяривает, что ли? Джесси, проверь, чего он там засел.

Джесси с глухим раздражением поднимается. Со скрипом отодвигает стул и направляется за кулисы, в полумрак, пропахший пылью и чужим потом. И почему, блять, всегда он? Неужели нельзя было послать Алли, с его извечной добродушной улыбкой, вот кто мастер не ввязываться в конфликты, или кого-то еще из группы. Их имена даже Роуз даже не потрудился запомнить. Зачем? Лишняя информация.

Роуз медленно, почти нехотя, проходит к уборной. Рука сама тянется к ручке, он входит без стука, нарушая хрупкую границу чужого пространства. И вот он - Лоран. Замерший у раковины, с поникшими плечами. Вид... просто пиздец какой паршивый. Корсет съехал набок, обнажая бледную кожу, волосы прилипли ко лбу и вискам. И... блять, это по-своему красиво. Эта хрупкость, это надлом, словно разбитая ваза, которую кто-то собрал, но забыл склеить.

На пару мгновений Джесси замирает, оценивая картину. Взгляд скользит по линиям тела, задерживается на изгибе шеи. Ему нравится. Нравится это странное сочетание уязвимости и силы. Но затем в сознании всплывает мысль. Трезвая, холодная. Возможно, их ебучий вокалист и правда не в порядке. Плечи напряжены, пальцы дрожат.

Вот только какое ему нахуй дело?

Он не нянька Руэля. Не психолог и не друг. Задача Роуза - выйти на сцену и выдать свою порцию ритма.

Лоран лишь раздражённо отмахивается. Джесси, сжав в кармане кулаки, лишь цинично пожимает плечами. Пусть будет по-твоему, придурок. Прислонившись к дверному косяку, он всё-таки дожидается, пока вокалист приведёт себя в порядок. А после… после они оба выходят на сцену.

И вот она — сцена. На этот раз - впечатляющая, ослепляющая прожекторами, пропитанная гулом стен голосов. От этого зрелища перехватывает дыхание. Всего второй полноценный концерт в жизни, а сердце выскакивает из груди, как в самый первый раз. Когда-то о таком Роуз мог только тайно мечтать.

И главное… Он снова ловит себя на том, что вглядывается в первые ряды, выискивая в толпе силуэт того, кого больше нет. В такие мгновения так и подмывает дать себе пощёчину.  Резко, до хруста костей.

Принятие? Хуй там плавал. Это дерьмо не проходит. Оно лишь прячется глубже, забивая острый нож на месте того, где раньше находилось сердце.

Выступление пролетает как одно мгновение. Шесть песен. Чистый, оглушающий ритм, в котором можно утонуть. И вот финал — Лоран выходит на центр сцены, чтобы представить группу. И снова, сука, лажает. Его губы выдыхают не Джесси, а это ебучее, прилипшее как смола — Джессимина.

К чёрту все эти разговоры! Они же уже обсуждали это, глядя друг другу в глаза. Но Лоран снова и снова тычет в него женскими именами, будто проверяя на прочность. Это не ошибка — это дерзкий, нарочитый пиздец. Такими дешёвыми трюками он будто пытается привлечь внимание, дёргая за невидимые нити, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию.

И самое пиздатое? У него получается.

Привлекает ли его Лоран? Отнюдь. Но тело у их главного вокалиста... черт возьми, действительно потрясающее. Джесси невольно задерживает взгляд на гибком силуэте, проступающем под мокрой от пота корсете. Красиво. Дьявольски красиво. Так бы и прижал к стене, впился зубами в эту упругую шею, чувствуя, как тот вздрагивает...

— Заебал. Ты так внимание пытаешься привлечь, да? — Джесси прищуривается. Взгляд снова, медленно и оценивающе, скользит по фигуре Лорана, от узких бедер до смуглой линии ключиц. Откровенно говоря, тот выглядел чертовски хорошо. Шальные мысли лезут в голову, навязчивые и грязные... И эта едкая злость на самого себя за эту слабость странным образом смешивается с возбуждением.

Лоран будто ждал этого — не только ответа, но и выпада. Он делает шаг назад, привычно дистанцируясь, и на его лице мелькает что-то вроде разочарования. Ну да, тут, за кулисами, под прицелом чужих взглядов, им никогда не поговорить спокойно.
Поэтому Джесси, резко двинувшись вперёд, хватает вокалиста за локоть. Не больно, но так, чтобы не было смысла сопротивляться,  и буквально втягивает его в ближайшую уборную. На этот раз — отдельную, для персонала, ту самую, где пахнет краской и одиночеством, а не общим потом.

— Думаю, нам надо поговорить, — голос Роуза теперь спокойнее, но в нём слышится сталь. Парень прислоняется к раковине, изучая Лорана. — И скажи... с тобой точно всё нормально? — фраза могла бы прозвучать как издёвка, но в гулкой тишине этой каморки Джесси позволяет себе чуть больше. Он спрашивает почти искренне, почти по-человечески.

Не дожидаясь ответа, достаёт из кармана помятую пачку сигарет, встряхивает её, и одна выскальзывает наружу.

— Будешь? — его взгляд тёмный, непроницаемый, но в уголках губ играет тень чего-то, что могло бы сойти за понимание.

В жизни Джесси слишком часто творится сущий пиздец. Он уже почти привык к этому, вырастил внутри толстокожую броню из сарказма и иронии. А может ли быть иначе, когда вся твоя жизнь - одна сплошная, гребаная лотерея, где вытягиваешь билет, даже не зная, что разыгрывается - выигрыш или полный провал.

С одной стороны, парень живёт, вроде, правильной жизнью. Есть дело: выступления, где можно выплеснуть всё, что кипит внутри, и репетиции, монотонные и медитативные. Есть тихие, понятные вещи: растения на подоконнике, которые не предадут, если их поливать. Есть люди, тусовки. Он ведь обаятелен, умеет быть своим в любой компании, улыбнуться, поддакнуть, не лезть на рожон. Обычно неконфликтен. Зачем зря тратить силы?

Но редко всё складывается идеально. Чаще бывает, когда внешне всё гладко, а внутри уже трещит по швам. И этот случай был именно таким, когда тихий пиздец подкрадывается незаметно, чтобы потом накрыть с головой.

Этой ночью Джесси Джесси забился в угол у стойки, там, где свет от неоновой вывески почти не доставал. В наушниках играл какой-то мутный инди-рок, парень просто пытался отгородиться от банального техно из колонок. Пил «Космополитен». Иронично, знал, но вкус нравился. Лёд звенел о стенки бокала, единственный чёткий звук в этом гуле голосов и музыки.

Атмосфера была липкой. Воздух пропитан запахом старого пива, сигаретного дыма и чего-то еще. Всё вокруг двигалось в замедленной съёмке: девчонки заливисто хохотали у бильярда, кто-то спорил о футболе, стеклянные бокалы звякали.

И вот этот тип. Не просто подсел - вписался в его пространство, заполнил собой. Бритоголовый, с бычьей шеей, в чёрной майке, обтягивающей перекачанные плечи. От него разило дешёвым виски и ещё чем-то тяжелым, животным. Уверенность в нём была натужная, кричащая, как кричали татуировки на его кулаках.

Джесси даже голову не повернул, просто мотнул подбородком в сторону «занято». Но мужик не уловил, или сделал вид. Его голос пробился даже сквозь музыку в наушниках. Низкий, хриплый, назидательный.

А потом парень ощутил прикосновение. Широкая, грубая ладонь легла на его бедро, выше колена, и сжала. Не приглашающе, а владея. Жар сквозь тонкую ткань джинсов.

Джесси сдернул наушники. Его голос стал тихим, но лезвием.

— Руку убери. Сейчас.

Роуз посмотрел прямо на него. Без страха, но и без вызова. Констатация. Мужик что-то буркнул, глаза стали стеклянно-злыми, но ладонь убрал. От него пахло теперь ещё и злостью.

Когда тот отвалил, Джесси выдохнул. Ощущение ладони будто прикипело к коже. Поймал взгляд бармена, поднял почти полный бокал с розовой жидкостью и поставил его с лёгким стуком на стойку.

— Всё. Давай виски. Jameson. Без льда.

Было уже за полночь, когда Джесси решил двинуться домой. По его меркам - неприлично рано, но настроение было в говне, а утром  парня ждала встреча с менеджером и потом репетиция. Опоздай на неё —-Лоран три шкуры спустит. Мысль об этом гнала его прочь из бара.

Вот только на улице его уже ждали. Тот самый бритоголовый уёбок, да не один, а с парочкой таких же тупоголовых дружков. Напали, словно стая шавок. Молча, подло, сзади. «Нашли соперника по силам», — мелькнуло в голове с горькой усмешкой. Джесси мгновенно оценил ситуацию. Ебнутая. Не убьют, так изобьют так, что ходить не сможешь. Или того хуже - трахнут в ближайшей подворотне.

Роуз не успел. Первый удар, скользкий и тяжёлый, пришёлся в висок, разбивая бровь. Тёплая кровь тут же залила глаз. Второй — короткий, точный в ребра. Хруст, сука, адская, выворачивающая боль. Воздух вырвало из лёгких. Джесси хрипел, сползая по стене, мир поплыл в красных пятнах.

Но инстинкт — древний, грязный — выстрелил раньше, чем сознание. Он пнул одного из них в пах, со всей силы. Услышал хриплый вой. Пока тот загибался, Джесси, не вставая, прошипел прямо в лицо второму, срывающимся на крик шёпотом:

— Я заразный, ублюдок. СПИД. Хочешь проверить?

Это было грязно. Ниже пояса. Но сработало. В их глазах на секунду мелькнул животный ужас, и они отпрянули, будто от огня. Этого мгновения хватило. Джесси отпихнулся от стены и побежал. Просто бежал, не оглядываясь, на хриплом, рваном дыхании. Адреналин жёг вены, придавая ногам свинцовую тяжесть и невероятную силу одновременно.

Он бежал, пока в ушах не остался только стук собственного сердца и рёв крови. Замедлился, споткнулся о бордюр, чуть не упал. Осознал, где находится. И тут же, сквозь туман боли, сообразил: тут недалеко живёт Лоран. В том самом дорогом, охраняемом лофте.

Ирония судьбы, блядь. Ах, какая удача.

Прижимая ладонь к пробитым рёбрам, где каждый вдох отдавался острой болью, Джесси медленно, почти волоча ногу, поковылял в ту сторону. Он шёл, тупо глядя перед собой, мысль работала с трудом: он же лекарь.  Может... не бросит.
Это была последняя карта. И билась она по грязной, окровавленной колоде отчаяния.

Джесси медленно, с трудом переставляя ноги, тащился на третий этаж. Каждая ступенька отдавалась в рёбрах тупой, разрывающей болью. В голове гудело: спит ли Лоран? А может, его вообще нет дома? Но выбор, если честно, был хуёвый. Телефон благополучно вывалился из кармана в той драке, а идти с разбитой бровью и, скорее всего, треснувшими рёбрами в травмпункт или домой одному ему было как-то не очень.

Парень дополз до нужной двери, прислонился лбом к прохладному дереву, отдышался. Потом ткнул пальцем в звонок. Раз. Два. Тишина. Он нажал ещё раз, теперь уже не отрывая палец.

— Лоран, — его голос прозвучал хрипло и сдавленно в пустом подъезде. — Лоран, открывай, блядь. Это я, твой не самый удачливый, но, наверное, всё ещё талантливый барабанщик с большим....